Неточные совпадения
Чичиков, стоя перед ними, думал: «Которая, однако же, сочинительница
письма?» — и высунул было вперед нос; но по самому носу дернул его целый ряд локтей, обшлагов, рукавов,
концов лент, душистых шемизеток и платьев.
— В бреду? Нет… Ты выходишь за Лужина для меня. А я жертвы не принимаю. И потому, к завтраму, напиши
письмо… с отказом… Утром дай мне прочесть, и
конец!
Письма Сони казались сперва Дуне и Разумихину как-то сухими и неудовлетворительными; но под
конец оба они нашли, что и писать лучше невозможно, потому что и из этих
писем в результате получалось все-таки самое полное и точное представление о судьбе их несчастного брата.
— Хорошо, — сказала она и, как только человек вышел, трясущимися пальцами разорвала
письмо. Пачка заклеенных в бандерольке неперегнутых ассигнаций выпала из него. Она высвободила
письмо и стала читать с
конца. «Я сделал приготовления для переезда, я приписываю значение исполнению моей просьбы», прочла она. Она пробежала дальше, назад, прочла всё и еще раз прочла
письмо всё сначала. Когда она кончила, она почувствовала, что ей холодно и что над ней обрушилось такое страшное несчастие, какого она не ожидала.
Анна написала
письмо мужу, прося его о разводе, и в
конце ноября, расставшись с княжной Варварой, которой надо было ехать в Петербург, вместе с Вронским переехала в Москву. Ожидая каждый день ответа Алексея Александровича и вслед затем развода, они поселились теперь супружески вместе.
Клим изорвал
письмо, разделся и лег, думая, что в
конце концов люди только утомляют. Каждый из них, бросая в память тяжелую тень свою, вынуждает думать о нем, оценивать его, искать для него место в душе. Зачем это нужно, какой смысл в этом?
Это приуготовило меня к чему-то важному, ибо обыкновенно
письма писала ко мне матушка, а он в
конце приписывал несколько строк.
Как забрал Ермак всю эту землю, послал Ермак посла к Строгановым и
письмо. «Я, говорит, Кучума город взял, и Маметкула в плен забрал, и весь здешний народ под свою руку привел. Только казаков много истратилось. Присылайте народа, чтобы нам веселее было. А добра в здешней земле и
конца нет». И послал он дорогих мехов: лисиц, куниц и соболей.
Отослав пять-шесть
писем, он опять погрузился в свой недуг — скуку. Это не была скука, какую испытывает человек за нелюбимым делом, которое навязала на него обязанность и которой он предвидит
конец.
Когда повара принесли Поликрату его перстень и рассказали, как они нашли его, — Поликрат написал другое
письмо в Египет к своему другу Амазису и описал, как он бросил перстень и как он нашелся. Амазис прочел
письмо и подумал: «Это не к добру, — видно, нельзя уйти от судьбы. А лучше мне разойтись с своим другом, чтобы потом не жалеть его», — и он послал сказать Поликрату, что дружбе их
конец.
К
концу вечера магистр в синих очках, побранивши Кольцова за то, что он оставил народный костюм, вдруг стал говорить о знаменитом «
Письме» Чаадаева и заключил пошлую речь, сказанную тем докторальным тоном, который сам по себе вызывает на насмешку, следующими словами...
Не одни железные цепи перетирают жизнь; Чаадаев в единственном
письме, которое он мне писал за границу (20 июля 1851), говорит о том, что он гибнет, слабеет и быстрыми шагами приближается к
концу — «не от того угнетения, против которого восстают люди, а того, которое они сносят с каким-то трогательным умилением и которое по этому самому пагубнее первого».
Надобно было положить этому
конец. Я решился выступить прямо на сцену и написал моему отцу длинное, спокойное, искреннее
письмо. Я говорил ему о моей любви и, предвидя его ответ, прибавлял, что я вовсе его не тороплю, что я даю ему время вглядеться, мимолетное это чувство или нет, и прошу его об одном, чтоб он и Сенатор взошли в положение несчастной девушки, чтоб они вспомнили, что они имеют на нее столько же права, сколько и сама княгиня.
Я был переведен на четырнадцать языков, получал сочувственные
письма со всех
концов мира.
Когда я пришел в лавочку, то фельдфебель принял меня, вероятно, за очень важного чиновника, потому что вдруг без всякой надобности доложил мне, что он был когда-то замешан в чем-то, но оправдан, и стал торопливо показывать мне разные одобрительные аттестации, показал, между прочим, и
письмо какого-то г. Шнейдера, в
конце которого, помнится, есть такая фраза: «А когда потеплеет, жарьте талые».
У Ечкина попрежнему роились тысячи планов, он ждал каких-то спасительных сроков, писал без
конца кому-то и куда-то бесконечные деловые
письма и не думал сдаваться.
— Ладно, приду, — так же тихо ответил Доронин. — А сегодня я с нарочным
письмо послал к Меркулову, обо всем ему подробно отписал. На пароход посадил с тем
письмом молодца. В две недели обернется. Завтра потолкуем, а делу
конец, когда ответ получу. Лучше как хозяйско согласье в руках — спокойнее…
— Такой не имеется, — отвечал Герасим Силыч. — Да едва ли можно такую найти старинных
писем. Сколько годов я по иконной части делишки веду, чуть не всю Россию изъездил из
конца в
конец и всего-навсе две только старые иконы Амвросия Медиоланского видел. А теперь их нет: одну за перстосложение отобрали, другая в пожаре сгорела.
Я помню, однажды отец получил от предводителя
письмо с приглашением на выборы, и на конверте было написано: «его превосходительству» (отец в молодости служил в Петербурге и дослужился до коллежского советника, но многие из его бывших товарищей пошли далеко и занимали видные места). Догадкам и удивлению
конца не было. Отец с неделю носил конверт в кармане и всем показывал.
Когда Фленушка кончила
письма, Манефа внимательно их перечитала и в
конце каждого сделала своей рукой приписку. Потом запечатала все, и тогда только, как Фленушка надписала на каждом, к кому и куда
письмо посылается, заговорила с ней Манефа, садясь у стола на скамейку...
Моя «студенческая» жизнь в Латинском квартале за все эти полгода не нарушалась никакими неприятными инцидентами, текла мирно, разнообразно и с чрезвычайным подъемом всех душевных сил. Из Петербурга я получал деловые
письма и знал вперед, что моему парижскому блаженному житию скоро настанет
конец и надо будет вернуться домой — окончательно ликвидировать злосчастную антрепризу «Библиотеки для чтения».
Для меня как пылкого тогда позитивиста было особенно дорого то, что эта писательница, прежде чем составить себе имя романистки, так сама себя развила в философском смысле и сделалась последовательницей учения Огюста Конта. Но я знал уже, когда ехал в Лондон с
письмом к Льюису, что Джордж Элиот — позитивистка из так называемых"верующих", то есть последовательница"Религии человечества", установленной Контом под
конец его жизни.
Они недаром были так долго друзьями и во многом единомышленниками и только под
конец разошлись, причем размолвка эта была для Кавелина очень тяжкой, что так симпатично для него проявляется в его
письмах, гораздо более теплых и прямодушных, чем
письма к Герцену на такую же тему Тургенева.
В
конце 1883 года в одесской газете «Новороссийский телеграф» появилось
письмо некоего г. Белякова под бросающимся в глаза заглавием...
Этот случай очень характерен. Господин Иванов, — заметьте, человек состоятельный, — заставляет врача «немедленно» приехать к себе с другого
конца такого большого города, как Рига, потраченное врачом время оплачивает тридцатью-сорока копейками, — и не себя, а врача же пригвождает к позорному столбу за корыстолюбие! И газета печатает его
письмо, и читатели возмущаются врачом…
Отказавшись окончательно от мысли выучить его разумному чтению и
письму, я стал учить его подписываться механически. К моему великому удивлению, этот способ оказался наиболее доступным Ярмоле, так что к
концу второго месяца мы уже почти осилили фамилию. Что же касается до имени, то его ввиду облегчения задачи мы решили совсем отбросить.
Рядом с
письмом самоубийцы тетрадь типа общих тетрадей в черной клеенке. Первая половина страниц из нее вырвана. В оставшейся половине краткие записи, в начале карандашом или чернилами, четким мелким почерком, в
конце тетради карандашом химическим и карандашом толстым красным, почерком небрежным, почерком прыгающим и со многими сокращенными словами.
В
конце февраля Александров получил из рук Дрозда такое трогательное малюсенькое
письмо, что его марка, казалось, покрывала весь конверт.
— Давно. Я всего только два
письма имел от него из Москвы; одно вскоре после его отъезда, так в
конце сентября, а другое в октябре; он на мое имя выслал дочери какие-то безделушки.
Еще более взгрустнется провинциалу, как он войдет в один из этих домов, с
письмом издалека. Он думает, вот отворятся ему широкие объятия, не будут знать, как принять его, где посадить, как угостить; станут искусно выведывать, какое его любимое блюдо, как ему станет совестно от этих ласк, как он, под
конец, бросит все церемонии, расцелует хозяина и хозяйку, станет говорить им ты, как будто двадцать лет знакомы, все подопьют наливочки, может быть, запоют хором песню…
—
Письму я не поверила, — после некоторой паузы снова начала она, — князю Сергию, передавшему мне чужие слова — тоже, потому что я единственная представительница на земле рода графов Завадских, у нас с покойным мужем, единственным сыном своих родителей, детей не было, следовательно поддержка славы рода и фамильной чести всецело лежит на мне, а я лично не сомневаюсь, что я их ревниво охраняю и опасности для них до
конца моей жизни не вижу.
Конечно, легче было бы распечатать
письмо и на
конце четвертой странички прочитать, от кого оно, нежели отгадывать. Без сомнения. Отчего же все делают подобные гадания над
письмом? Это — тайна сердца человеческого, основанная, впрочем, на том, что лестно человеку признать себя догадливым и проницательным.
Иван Петрович Артасьев, у которого, как мы знаем, жил в деревне Пилецкий, прислал в
конце фоминой недели Егору Егорычу
письмо, где благодарил его за оказанное им участие и гостеприимство Мартыну Степанычу, который действительно, поправившись в здоровье, несколько раз приезжал в Кузьмищево и прогащивал там почти по неделе, проводя все время в горячих разговорах с Егором Егорычем и Сверстовым о самых отвлеченных предметах по части морали и философии.
На просьбу эту старый аптекарь уведомил Марью Станиславовну тоже
письмом, тщательнейшим образом запечатанным, что денег он ей до
конца месяца не вышлет и не будет никогда высылать ранее срока.
Однако так как и генералу твоему предики этого изувера понравились, то оставляю это на его усмотрение, тем больше что, судя по
письму твоему, как там ни разглагольствуй в духе пророка Илии, а все-таки разглагольствиям этим один неизбежный
конец предстоит.
Быть может, ты с нетерпением читаешь мое
письмо и даже удивляешься, с какой стати я принялась тебя морализировать. Но, рискуя даже надоесть тебе, прошу выслушать меня до
конца.
Все шло в доме Хвостовых своим обыденным порядком. Петр Валерьянович с утра до вечера занимался чтением книг и газет, убивая этим казавшееся ему бесконечным время, и лишь в
конце недели видимо заскучал, ожидая
писем от жены.
Ходившие за барином Никанор и Устинья, конечно, не остались в неизвестности о циркулировавшем слухе, но не решились доложить о нем барину, хотя к
концу недели, когда Петр Валерьянович с озабоченным нетерпением стал ожидать
писем от жены, с соболезнованием стали поглядывать на него, вполне уверенные, что соседский лакей не соврал.
В
конце ноября 1830 года фон Зееманы ждали из Тихвина Наталью Федоровну Аракчееву, обещавшую приехать, как мы уже знаем, на долгую побывку. Извещенные
письмом о времени ее выезда, они ждали ее с нетерпением, тем более, что за несколько дней перед этим случилось обстоятельство, положительно ошеломившее фон Зееманов, Зарудина и Кудрина.
Он тихо и хладнокровно начал развивать ей свой план. Недели через две после этого разговора, во время отсутствия из дому Мавры Сергеевны, неизвестные злоумышленники каким-то неведомым путем забрались в ее спальню, сломали шифоньер и похитили заемное
письмо в десять тысяч рублей. Прислуга была в это время в кухне, а Екатерина Петровна, и Сергей Дмитриевич находились все время в противоположном
конце дома, и никто ничего не слыхал.
Император сломил печать и молча прочел
письмо, на котором был почтовый штемпель и потому оно естественно попало на стол, куда каждый день клали адресуемые императору послания со всех
концов мира.
Я только еще успел немножко почестней пошевелиться в этом омуте всевозможных гадостей и мерзостей, как на меня сейчас же пошли доносы и изветы, но я дал себе слово биться до
конца — пусть даже ссылают меня за то в Сибирь, ибо без благоприятного ответа вашего на последнее
письмо мое — мне решительно это все равно.
Пошел. Ввели к генералу в кабинет. Приземистый, с рачьими глазами, с седыми, свисающими по
концам усами, в высоких сапогах со шпорами. Прочел
письмо Горбатова.
Осенью 1889 года я послал в «Неделю» рассказ под заглавием «Порыв». Очень скоро от редактора П. А. Гайдебурова получил
письмо, что рассказ принят и пойдет в ближайшей «Книжке недели». «Рассказ очень хорошо написан, — писал редактор, — но ему вредит неясность основного мотива», Читал и перечитывал
письмо без
конца. Была большая радость: первый мой значительного размера рассказ пойдет в ежемесячном журнале.
Года через два Александра Ивановна умерла. Оля вышла замуж что-то очень рано, шестнадцати лет. Давно уже Появился в печати мой рассказ «
Конец Андрея Ивановича». Но возвращении с японской войны я получил от Оли такое
письмо...
Григорий Александрович, продолжая находиться в Москве в составе Большой комиссии, обратился еще в
конце 1768 года к государыне с умно и ловко написанным
письмом, целью которого было произвести впечатление на императрицу. Он просил в нем дозволения ехать в армию.
Нет, не один: из конверта — розовый талон, и — чуть приметный — ее запах. Это она, она придет, придет ко мне. Скорее —
письмо, чтобы прочитать это своими глазами, чтобы поверить в это до
конца…
Частые переходы от задумчивости к тому роду ее странной, неловкой веселости, про которую я уже говорил, повторение любимых слов и оборотов речи папа, продолжение с другими начатых с папа разговоров — все это, если б действующим лицом был не мой отец и я бы был постарше, объяснило бы мне отношения папа и Авдотьи Васильевны, но я ничего не подозревал в то время, даже и тогда, когда при мне папа, получив какое-то
письмо от Петра Васильевича, очень расстроился им и до
конца августа перестал ездить к Епифановым.
Родион Антоныч вздохнул, далеко отодвинул
письмо от глаз и медленно принялся читать его, строчка за строчкой. По его оплывшему, жирному лицу трудно было угадать впечатление, какое производило на него это чтение. Он несколько раз принимался протирать очки и снова перечитывал сомнительные места. Прочитав все до
конца, Родион Антоныч еще раз осмотрел
письмо со всех сторон, осторожно сложил его и задумался.
Каждое
письмо Раиса Павловна подвергала самому тщательному анализу и все-таки оставалась в
конце концов неудовлетворенной: в затеянной Тетюевым игре ей оставалось много неясного.